Обрус. Ч5 | Друк |
Четвер, 14 травня 2009 12:51


ТВОРИ IНШИХ ЛIТЕРАТОРIВ 
 
Юрій ЄРШОВ-ХОЛОДНИЙ 


* * * 
Знаєш, рідна, буде ще в нас свайба, 
Буде – срібна, буде – золота, 
А до кам’яної – скіфська баба 
Мудрі розпечатає вуста. 
I за всі віки свого мовчання, 
Нижню відкопиливши губу, 
Поблагословить нас на вінчання 
У середньовічному степу. 
Крізь широкі Золоті ворота 
Пройдемо рукою до руки. 
Наче Дульсінею з Дон Кіхотом – 
Нас вінчати будуть вітряки. 
Десь у Миколаєвому Полі 
Цвіркуни нам «Гірко!» закричать. 
Як батьки, нас будуть на роздоллі 
Сонях з кукурудзою стрічать... 

* * * 
Легкий осінній серпантин 
Поволі тчуть блаватні думи. 
Гарбуз-філософ всівсь на тин – 
Довкола дивиться і дума. 
Його замислене чоло 
Удаль націлене, мов дуло. 
Він бачить звідси все село, 
Він знає, «звідки чим подуло», 
Хто проти влади, а хто – за! 
Він знає кожну звичку вашу. 
I жаль такого гарбуза 
Віддати на звичайну кашу. 

МИКОЛАЙ-ПОЛЕ 
Вже не батько, а вітер 
Схвильовано 
Цілує мене в чоло. 
Неначебто намальоване, 
У балці лежить село, 
Немов на віддалі кроку 
Чи витягнутої руки, 
А підеш – ген-ген через роки 
I навіть через віки. 
Можливо, хоч так потраплю 
У рідний куток села – 
Як річка вертає в краплю, 
З якої початок взяла, 
Де лагідно мружить очі 
Крізь вії тополь – ставок 
Та млин з-поміж хат туркоче, 
Мов голуб між ластівок. 

ЧУМАЦЬКИЙ ШЛЯХ 
Гасають незахмарені 
Літа мої малі 
В селі Мала Захарина 
I в рідному селі. 
I я вже кожним атомом 
Ріднизною пропах. 
А над моєю хатою 
Лежить Чумацький Шлях. 
Невже все піде прахом 
Зі мною в небуття? 
О, ні! Чумацьким Шляхом 
Вернуся я в життя, 
Воскресну кожним атомом 
I буду вічно жить... 
Бо над моєю хатою 
Чумацький Шлях лежить. 

ДIДОВЕ СЕЛО 
Вросла по вікна в землю кузня, 
Немов старий чумацький віз, 
Що дід Iван піввіку віз, 
Аж доки й серце в землю вгрузло. 
Сідало сонце за леваду, 
Закучерявивши сади, 
I довгі тіні йшли від саду, 
I прохолода – від води. 
Неначе селезня крило, 
Спадав на землю літній вечір. 
Тонуло в сутінках село, 
Дівочим співом вкривши плечі. 
Понад землею в миті ока 
Ширяли з галасом щурі. 
До греблі хата білобока 
Тулилась з грушею в дворі. 
В городі став стояв, як дід — 
Такий старий, 
  і юна матір, 
З городу в став зайшовши вбрід, 
Виймала повний риби ятір. 
Докошували клин дядьки, 
А батько вже – косу мантачив. 
А я дивився 
  і не бачив – 
Немов дивився крізь віки. 
Ховало селезня крило 
I те життя, 
  і те село. 

СТЕП 
В груди степу, наче у залізо, 
Б’ють копитьми сонця табуни. 
Тільки море пари грає знизу, 
Тільки тупіт чути з далини. 
Батьківщина волі і відваги. 
Десь за часом голоси ячать 
Та курганів древніх саркофаги 
Полинами вічними димлять... 
Iз Миколай-Поля у Солоне, 
Як чабан, в небесній вишині 
Дикий степ овечі хмари гоне, 
Бо уже охляв на дичині. 
Стрінуться Волохи і Тритузне 
Й чумаки із сіллю на возах... 
Там ночами небо в зорях грузне 
I лягає на чумацький шлях, 
Мов отерплу випроставши спину, 
Степ угору зводиться, росте, 
Чи то крізь відкриту пуповину 
З вічності народжується степ? 
Як ріка в ріку – перетікає 
Час і простір, міниться, гуде... 
Степ і небо – без кінця і краю... 
I немає сталості ніде... 

РОЗДОРИ 
   
 Григорію Лютому 
Широкою хвилею стелиться нива. 
Здіймається хвиля Дніпра. 
Пробігла вустами 
  усмішка грайлива. 
I сонячних променів гра. 
I небо безоднє, і сонечко каре, 
I нива – мов корж на меду... 
Злечу, наче коршун з-за чорної хмари, 
На Кінські Роздори впаду. 
Махну гуляй-вітром 
  в твоє Гуляй-Поле... 
Як шабля махновська в іржі, 
Зміїться дорога козацької волі 
Повз жита медові коржі. 

РIЧКА МОЛОЧНА 
На кисільних берегах 
Спить ріка Молочна. 
I лежить Молочний Шлях 
Над рікою точно. 
Там, в небесній стороні, 
Зоряні корови 
Підбирають на стерні 
Зоряну полову. 
А опівніч – на обід 
Йдуть вони на тирло. 
Доїть їх старезний дід – 
Добрий Тирло-Мирло. 
Скільки здоїть молока — 
Все мимо дійниці. 
Бачиш, ніч ясна яка – 
Світяться зірниці. 
Ясен місць козаком 
Ходить – руки в боки. 
Вмилось небо молоком, 
Вмився степ широкий, 
Вийшла річка з берегів, 
Розлилося гирло... 
Доїть зоряних корів 
Добрий Тирло-Мирло. 

* * * 
Час іде, і все мина, 
Дні стають мізерними. 
Ніч – як скиба кавуна 
З зоряними зернами. 
Доки літо – доти їж, 
Далі вже не буде... 
Місяць врізався, як ніж, 
Кавунові в груди. 

НА БАШТАНI 
Не кавуни – а зрілі думи 
На полі мудрості лежать. 
Вхопись за голову і думай, 
Як час летить, 
  і дні біжать. 
Спіши, щоб час твій не покрали 
Для власних вигод чи заслуг. 
Ці думи зріли-визрівали 
Не для тупих голів хапуг. 
Вони лежать посеред поля, 
Серед вітрів і бур’янів, 
А в них – туг а козацька воля 
I світла т у га кобзарів. 
У них вмістився степ широкий 
I рідне небо без кінця... 
Лежить кавун, а в лобі око, 
Як третє око мудреця. 

ЕПIЛОГ 
Де ж те щастя? 
Дай хоч посміхнуся, 
Може, і мене 
  не обмине. 
Де ж та пісня? 
Дай хоч відгукнуся, 
Може, хоч у слові пом’яне. 
Де ж та воля? 
Дай хоч пригублюся, 
Щоб не осоромитись крові... 
Де ж та доля? 
Дай хоч пригорнуся... 
Хоч погладь мене по голові. 
 
 
Віра КОВАЛЬ 

ДIДИЗНА 

(уривки з поеми) 
   

Мій дід Iван був шорником в колгоспі, 
шив коням збрую і стару латав. 
Він вдома шив, тому в нас часті гості 
були їздові. В хаті тіснота! 
Узимку в хаті, а улітку в сінях 
держали купи шлейок по кутках. 
Сідає сонце, в хату лізуть тіні, 
а дід сидить із швайкою в руках. 
З минулим віком хатка-однолітка 
(хто будував – не вміла розпитать), 
узимку тепла, прохолодна влітку: 
з вогнем кошлатим в череві плита, 
в кутку божниця свічечкою блиска, 
на рушниках туркочуть голуби, 
гачок у стелі, а на нім колиска 
гойдається, то дід мені зробив. 
Було, колише в тиші присмерковій, 
гукаю: дужче колиши, не так! 
Сама собі співаю колискову, 
руками обіймаючи кота. 
I смикав дід, ставало вже за звичку, 
за всі вервечки, ще й співать почне. 
У ній ще колисатимуть сестричку, 
теж мало не до стелі, як мене. 
Дід восени нас до книжок прихилить, 
лиш задощить, впаде останній лист. 
Казок він знав таку силенну силу, 
розказував – ну, наче той артист. 
Вже підіб’ється й місяць височенько, 
а дід мені – найкраще свято з свят. 
Він римував потроху (під Шевченка) 
і для онуки малював звірят. 
Сніги впадуть – знов дід не дасть скучати, 
нам зробить гірку снігову в дворі. 
Вмостившися зручненько на санчатах, 
летиш із гірки прямо до воріт. 
А влітку ставив гойдалку із татком, 
гойднешся – то дістанеш небозвід. 
Гойдаються, співаючи, дівчатка, 
вдоволено всміхається їм дід. 
Колодязь у дворі біля городу, 
заглянеш – зорі світяться із дна, 
усі сусіди брали з нього воду, 
така смачна була у нас вона. 
Висока і така ж стара, як хата, 
шовковиця стояла у дворі. 
Чорніли губи, руки й босі п’яти 
від її ягід влітку в дітвори. 
Живуть на хаті в почорнілій стрісі 
кумедні галасливі горобці, 
шпаки – в шпаківнях на старім горісі, 
а ластівки – в старенькому хлівці. 
Під вишнями у заростях меліси 
ми вечорами ловимо хрущів. 
Від вулиці уздовж садиби – ліса* 
і жовтої акації кущі. 
Два явори високі, мов колони, 
в нас край воріт у рівчаках росли, 
до них завжди прив’язували коней 
їздові, як до діда в хату йшли. 
  * ліса - огорожа, плетена із тонких гілок 
Ногами коні били в землю шало, 
іржали дзвінко, рвались до воріт, 
і явори погризені стояли, – 
зубами кінськими, міцними, як граніт. 
А дід виходив, говорив до коней... 
Погладить гриви, зміря опісля, 
і жеребці, що мов огонь антонів, 
покірними ставали, як теля. 
I лиш один так рвавсь несамовито, 
його гуртом тримали, та дарма, – 
звалив кінь діда, а тоді копитом 
у зуби вдарив – двох зубів нема. 
Це вже було десь літ за сім до смерті, 
до того зуби в діда всі були 
міцні, як жорна, цілі всі, не стерті, 
і жоден зуб ніколи не болів. 
Iз нас, бувало, дід іще сміявся: 
«Ну що за молодь! Отакі гнилі! 
Чого це зуб у тебе розхворався? 
Ну-ну, терпи! Ми що – не Ковалі?» 
Коли ми стали вчитися у школі, 
п’ятіркам нашим, як дитя, радів, 
долонею погладить нас шорсткою, 
а мозолі на ній, як жолуді. 
Повторював своє нехитре гасло, 
щоб пам’ятали правила прості: 
«Ніколи задніх Ковалі не пасли, 
і вам не личить плентатись в хвості». 
Не пригадаю, щоб він чимсь журився, 
здається, і не сердився на нас 
ніколи він. Веселим залишився 
у пам’яті моїй і по цей час. 
Такий був дід, 
  трудяга з серцем щирим, 
Не міг терпіти вискочок, сутяг. 
Це він мені ім’я дав гарне – Віра: 
«Носи із честю, мов любові стяг». 

Дітей в селі вчать рано працювати. 
Вже майже сім, я не така й мала. 
Малини на вареники нарвати, 
було, мене бабуся посила. 
Беру я кошик, горда – помічниця! – 
і без нагадувань бабусі на чоло 
пов’язую хустинку, як годиться, 
щоб сонечко голівку не пекло. 
I підстрибом – аякже, роботяща! – 
біжу в садок, аж босі п’яти – блись! 
За бузиною малинові хащі 
на півгороду майже розрослись. 
Високі стебла – спробуй дотягнися! 
Їм ягідки – солодкі, запашні. 
Ходжу я у малиннику, як в лісі, 
і так в тім лісі хороше мені! 
Ось тут така галявинка чудова, 
тут можна сісти на траву густу, 
спочити трішки, а тоді вже знову 
узятись за роботу можна ту. 
Встромляю свій цікавий ніс у трави: 
кипить там комашина метушня. 
Кудись біжить в своїх нехитрих справах 
знайома й незнайома комашня. 
Погляну вгору – стебла, як дерева. 
Зліта метелик прямо із руки. 
Блакитне небо спека полуднева 
вибілює, як мама рушники. 
Послухаю: вітрець колише листя, 
гойдаються квітки і ягідки. 
Десь дятел стука на старім горісі. 
Мов тигр у джунглях, шаснув кіт прудкий. 
Гусениці, трамвайчика вагони, 
повзуть стеблом до малинових крон. 
Гудіння бджіл невпинне, монотонне 
так непомітно хилить мене в сон. 
З верха горіха в хащі малинові 
вже відкотилось сонця коліща. 
Давно в бабусі тісто вже готове, 
а я сиджу і досі у кущах. 
Гукає, чую: вже неси малину! 
Я мов прокинусь: а мій кошик де? 
Колючі стебла дряпають коліна, 
хапаюсь рвати, бо вже баба йде. 
Погляне в кошик і руками сплесне, 
побачивши там ягідку одну. 
Я знаю: треба повинитись чесно, 
а в чім винитись – так і не збагну. 
Стою і мну в руках свою хустину. 
«Ти в мене погуляєш досхочу! 
Чекай-но, ось візьму я хворостину, 
то живо бабу слухатись навчу!» 
Iду до двору з хмарою на серці, 
тру об спідничку пальчики брудні. 
А дід мені підморгує й сміється, 
і перед дідом соромно мені. 

Село моє, тебе нещадно били 
літ буревії, – ти ж собі живеш, 
і не злічити, скільки в тобі Білих, 
і Ковалів немало в тобі теж. 
Я не скажу, що люди тут байдужі, 
але чого ж воно так у житті? – 
від річечки залишилась калюжа 
та очерету зарості густі. 
I лиш Дніпро ще звично, 
  помаленьку 
тече собі до моря, як завжди. 
I дивиться село моє Біленьке 
на вроду свою в дзеркало води. 
I відлітали, і вертались гуси, 
і журавлі сурмили угорі. 
I от вже я на білий світ дивлюся 
і за візочком тупцяю в дворі. 
Смішне дівчатко, тата люба доня, 
моїм очам цікава кожна мить. 
Шорстка і тепла татова долоня, 
Тримаюсь міцно, щоб не відпустить. 
Час повоєнний, труднощі, нестачі... 
Бабуся шиє з клаптиків мені 
чудову ляльку – хай мала не плаче. 
Майструє тато іграшки чудні. 
…Минає день і довгий шлейф спекоти 
з собою сонце тягне за межу. 
Увечері з колгоспної роботи 
стрічати тата до воріт біжу. 
I підстрибом, і швидше якомога, 
бо вже он тато хвіртку відчиня. 
З розгону почеплюсь йому на ногу, 
він засміється: «Легше, козеня!» 
Дух перехопить, як підкине вгору, 
і небо загойдається в очах. 
I покатає коником по двору. 
Як високо у батька на плечах! 
А інколи поманить хитро пальцем, 
дістане з торби, що у поле брав, 
шматочок хліба: «Це тобі від зайця. 
Зустрів у полі між високих трав». 
Питав про мене, каже, зайчик добрий, 
чи діда й бабу слухаюся я. 
«Ану, вкуси швиденько хлібчик, спробуй!» 
Я їм і думаю про зайця-вуханя. 
Хоч пахнув хліб не зайцем, а бензином, 
сухий шматочок, а смачний який! 
Смачніший був за пряник з магазину, 
хоч не солодкий він і не м’який. 
Жую той хліб і усім серцем вірю 
я батькові у сто двадцятий раз, 
лиш дивувалась я тоді так щиро: 
хліб у зайців смачніший, ніж у нас... 
 
 
Сергей АВДЕЕНКО 

ЛЮБКИН КЛАД 

(отрывок)
 

...У крыльца стоял лакей в расшитой позолотой ливрее и с поклоном указывал гостям на мраморную лестницу. На крыльце возвышался сам хозяин – старик с одутловатым лицом в просторной домашней куртке. Встречая очередного гостя, он широко разводил руки, будто для объятий, но оканчивал тем, что по-приятельски похлопывал его по плечу. 
– Поручик в отставке, – громко назвался Витковский. 
Князь Барятин приветливо закивал головой: это означало, что заметил пришедшего, но глаза, блеклые старческие глаза, смотрели куда-то вдаль. Витковский уже собирался было отойти в сторону, как вдруг услышал нежный голосок, даже не голосок, а мелодичный перезвон колокольчиков на лугу. 
Он повернул голову и увидел девушку в длинном белоснежном платье. Широкий вырез открывал взору тонкую, как стебелек цветка, шею, слегка выпирающие ключицы и едва заметный загар на молочной коже. Ожерелье из драгоценных камней, белые по локоть перчатки, едва уловимый запах духов и мыла, пушистые ресницы, прикрывающие бездонные голубые глаза... 
Все это в одно мгновение вобрал в себя Витковский, словно сделал глубокий вдох и насколько возможно задержал выдох, чтобы увиденное, почувствованное вошло в его кровь и растворилось в ней. 
– Милый папа, как тебе я нравлюсь? – спрашивал ангельский голосок. 
– Как себя чувствуешь, дружок? – вопросом на вопрос отвечал старый князь. 
– К сегодняшнему балу я волшебным образом выздоровела. Столько наехало гостей. Никогда не думала, что в такой глуши... можно встретить подобное. 
– Не говори так, дружок. Здесь вполне воспитанные люди. Они все уважают твоего батюшку... 
Витковский стоял истуканом, он слышал этот разговор, слова отца и дочери делали его невольным соучастником беседы. 
– Поручик в отставке Витковский, – по-военному прищелкнул он каблуками сапог. 
– Да-да, – рассеянно сказал Барятин, – идите, поручик, к столу... 
– Папа! Ты невежлив с гостями, – рассмеялась девушка. 
– Элиза, для них и так великая честь видеть меня, – неожиданно капризным голосом отозвался старик. – В Петербурге столько дел, нужно готовить доклад государю... 
Витковский отошел в сторону. Перед взором все расплылось, как в тумане. Он словно очутился в ином для себя мире: «Петербург, государь, сенат...». Князь был одним из тех людей, кто находился на вершине огромной пирамиды, и просто чудо, что сейчас спустился к ее основанию. 
«Элиза-а... Он так назвал ее, – вспомнил Витковский о девушке. – Княжна Элиза Барятина! Вот указующий перст судьбы, – пронеслось в голове. – И красива, и знатна, и богата...» 
– Очнитесь, сосед, – насмешливо сказал мужской голос. – Кажется, я понимаю, что могло вас взволновать. 
Витковский вздрогнул. Нет, ему не послышалось. Рядом с ним стоял мужчина в очках, с широкими крестьянскими скулами, крепкой загорелой шеей, для которой был тесен воротник накрахмаленной рубашки. 
– Не узнаете? – продолжал мужчина. – Помещик Лапшин Иван Иванович. Сосед ваш. Месяц назад вы заезжали к нам в гости. 
«Этот Лапшин рассказывал, что в молодости учился в университете, – припомнил Витковский, – что много лет столичные журналы выписывает... Тоже мне, читала!» – подумал он с острой неприязнью бывшего военного ко всем штатским, особенно к тем, кто хвастает ученостью. 
– Юная княжна Барятина прелестна. Многие молодые люди мечтают сорвать эту ягодку... 
Витковский со злостью взглянул на словоохотливого соседа, но промолчал. Они прошли в парадную залу, уставленную столами с яствами. А лакеи все несли и несли на подносах новые блюда, напитки в запотевших графинах. Стульев не хватало, и вдоль столов стояли длинные деревянные скамейки, покрытые разноцветными дорожками. Многочисленные гости шумно рассаживались, Витковский и Лапшин вновь оказались рядом. Появился Барятин, следом шел лакей в белых перчатках и нес мягкое кресло. 
Все присутствующие в зале встали. Барятин тихим голосом стал произносить речь. Торжественно упоминались слова «император», «Его Величество», «сенат», «долг» и другие. Витковский не слушал, он с напряжением ожидал того момента, когда за столом появится Элиза. Уже был произнесен первый тост в честь хозяина, гости принялись за трапезу, опять стало шумно, а девушки все не было. Но вот в проеме распахнутой двери показалась ее хрупкая фигура. Она разговаривала с каким-то молодым человеком в необычном клетчатом костюме. Он несколько раз наклонился и поцеловал ей руку. Сердце Витковского сжалось. Молодой человек вошел в залу, и неожиданно князь Барятин проворно поднялся со своего кресла. Он привычно широко распростер руки, но, в отличие от других гостей, действительно по-отечески обнял вошедшего. 
– Сын вновь испеченного графа Замятова, – шепнул Лапшин. 
Витковский повернул голову к соседу. Он почувствовал между Элизой и молодым человеком некую таинственную связь. Все, что касалось княжны, ему нужно было знать. 
– Вы, должно быть, слышали о Замятове. Он наш, местный. Ваш батюшка его хорошо знал. В польскую кампанию он поставлял для русской армии лошадей и брал за это большие деньги. Разбогател, говорят, миллионщиком стал, сына за границу отправил наукам обучаться. Вот только на днях сынок вернулся. Вид как у лондонского денди... 
– А почему – граф? – спросил Витковский. 
– Государь император за большие заслуги, оказанные в защите Отечества, пожаловали Замятову сей титул. 
Витковскому показалось, что Лапшин произнес это с издевкой. 
– Государь знает, кто достоин милости... 
– Были бы у вас такие деньги, небось, тоже титул имели бы. Чем плохо, граф Витковский! 
– Я попр-рошу-у... – угрожающе произнес отставной поручик. «А ведь и вправду – либерал! Такие вот черт знает что могут натворить. И царя, и Отечество, не моргнув глазом, предадут...». 
– Не хотел вас обидеть. Лишь желал немного просветить. Вы – человек новый в наших краях, многого не знаете. А молодой граф, по всему видно, не прочь обручиться с княжной. 
Витковский до боли в пальцах сжал край стола. 
«Эх, была бы шпага, с каким наслаждением пронзил бы этого очкарика, а потом и...» 
Здесь мысль сбилась, и Витковского даже пот прошиб. Да нет, у него хватило бы смелости ударить выскочку-графа! А Элиза... Неужто она может соблазниться этим щеголем?.. И потом, Барятин... Князь, сенатор, древнейший род, не позволит... 
Он не заметил, как произнес последние слова вслух. 
– Для князя – это лучший выход, – сказал всезнающий Лапшин. – Замятовскими миллионами он расплатится с долгами. 
– Разве Барятин – должник? – сама эта мысль показалась Витковскому дикой. 
– Он весь в долгах, как в шелках, – усмехнулся Лапшин. – И поместье тоже заложено-перезаложено. 
– А этот роскошный ужин? 
– Какая ему разница, еще несколько тыщ долга. И потом, по-другому он не может. Его прадед, дед, отец жили в свое удовольствие. Чем же он хуже их? 
Только сейчас Витковский заметил, что некоторые гости встают из-за стола и выходят в летний сад. А он все это время не ел, не пил. Он протянул руку и налил вина из пузатого графина в большой фужер. Залпом выпил ярко-бордовый напиток и ничего не ощутил. Налил снова... Когда поднялся из-за стола, почувствовал, как пол качнулся под ним. 
В вечернем саду было прохладно, в сумраке деревья казались загадочными существами, замершими на месте. Витковский медленно прошелся по аллее, затем свернул на какую-то тропинку, затем еще куда-то. ...Вдруг он остановился. Так охотник в поисках зверя или дичи замирает, когда чутье ему подсказывает, что цель близка. И слух его, и зрение удваиваются, утраиваются. 
– Очень признательна, граф, что вы приехали навестить... 
Он с трудом различал слова невидимой женщины, но мог поклясться, что это говорит она, одна-единственная. Как много он отдал бы, чтобы услышать это о себе! 
– Какой обворожительный вечер! Не правда ли? – продолжала она. 
– Милая Элиза! Вы не воспринимаете мое признание всерьез! – с укором отвечал мужской голос. 
– Ах, граф... Не знаю, что сказать... 
– Поверьте! Я готов для вашего счастья... 
Витковский отшатнулся, как от удара, и, уже не владея собой, шагнул напролом через кустарник. Кто-то испуганно охнул. 
– Не бойтесь, сударыня, – пробормотал он. – Витковский, поручик... 
– Да он пьян, скотина! – гневно сказал граф Замятов. 
– Попр-ро-шу-у... – качнулся из стороны в сторону поручик в отставке. – Я – потомственный дворянин... 
– Не трогайте его, граф! Мне жаль этого офицерика, который корчит из себя влиятельную особу. 
Последние слова княжна Элиза произнесла по-французски, и хотя Витковский чужим языкам не был обучен, но по тому, как эти слова были сказаны, понял, что его пожалели. Слезы благодарности выступили на глазах. Он опустился на колени и протянул руки к княжне. 
– Мерзавец! – завопил граф. – Как ты смеешь? Заберите этого пьяницу! 
– Что случилось? – раздался обеспокоенный голос Барятина. – Эй, стража! 
Витковский почувствовал, как чьи-то крепкие руки подхватили его и потащили по тропинке. Он попытался вырваться, но державшие были сильнее. У самых ворот его встряхнули и поставили на ноги. 
– Чей это пан? – громко спросил один из стражников у сбежавшихся на шум кучеров. – Надзюкался, как свинья! 
– Холопы! Сучьи сыны!... 
– Не иначе, как Витковский, Охрима пан... Ишь, как народ сучит. У себя в селе – сущий ирод. Людей батогами порет... 
– Про-о-очь! – Витковский изловчился и толкнул стражника в грудь. 
– Еще бьется, лайдак! – злобно ругнулся стражник. Оглянулся, вытащил из-за пояса плетку и протянул пана по спине. 
– А-а... – вскрикнул от боли, а больше от унижения Витковский и рванулся с кулаками на обидчика. 
Стражник размахнулся. Витковский попытался прикрыться рукой, но не успел, лицо обожгла сильная боль. О том, что было дальше, он не помнил... 
 
 
Ярослава НЕВМЫВАКО 

* * * 
В мишуре серебряных доспехов, 
На плащи нашит соболий мех... 
Входят в город рыцари успеха, 
Чтоб в таверне выпить за успех. 
Им из окон белыми платками 
Машут дамы голубых кровей. 
Снег летит на золотое знамя, 
Под копыта огненных коней. 
Ранним утром ветер хищным зверем 
Заскулит, почуявши беду. 
Я на тихий стук открою двери, 
На крыльце подковочку найду. 
«Ну, жена, и напустила стужи», – 
Донесется голос из угла. 
И с тоской подумаю, что мужем 
Никогда любима не была. 

* * * 
Во мне явны черты антропоморфа, 
Есть что-то человечье, что-то птичье. 
То взгляд людской изменит мне обличье, 
То заклекочет, просыпаясь, коршун. 
Еще кошачье что-то есть в движеньях, 
Холодной неулыбчивости рта, 
Беспечности и самоуваженья, 
И в махах полосатого хвоста. 
Как хорошо иметь четыре лапы 
Да пару крыльев, множество когтей, 
Мурлыкать в кресле, жмуриться на лампу... 
И зря пугают ведьмами детей! 
Как хорошо, легко расправив крылья, 
Отправиться в безудержный полет, 
И потому не ощущать бессилья, 
Что будущее знаешь наперед. 
Творцу нельзя быть просто человеком. 
Поэту слишком дорог каждый час. 
Поэтому во тьму перед рассветом 
Гляжу во все глаза, в три пары глаз. 

* * * 
   
Руки люблю целовать... 
Марина Цветаева 
Во мне нарастая, грохочет лавиной 
Поэта словесная страсть. 
И вам я скажу, что, быть может, Мариной 
Я в жизни ушедшей звалась. 
И пусть проходящим целованы руки 
Не мною, а ею. Но вот 
Я так воспеваю любовь и разлуки, 
Что судоргой кривится рот. 

* * * 
Снег как будто гора 
  перевязочного материала. 
Хирургический бал, 
 тронный зал украшают бинты. 
В этой долгой войне 
 много крови земля потеряла. 
Сквозь наложенный шов 
  прорастали живые цветы. 
Только храбрый портной 
 вновь заштопает рваную рану, 
Улыбнется, кивнет: 
  мол, дыши глубоко-глубоко. 
И обрушится снег 
  на мои океаны и страны, 
Заметая следы 
 отступающих 
  в спешке веков. 

* * * 
Как много утекло воды 
С тех пор, с того хмельного мая 
Я от тебя не убегаю, 
Застыв в предчувствии беды. 
Стою с заплаканным лицом, 
Забыв прощанья и разлуки, 
В пульсирующий сгусток муки 
Негромкий превратился стон. 
Кого и в чем теперь винить? – 
Молчу отчаянно, и, может, 
Сейчас сниму седьмую кожу, 
Пытаясь что-то изменить. 

* * * 
И я тебя зову издалека, 
И голос мой по-юношески звонок, 
И звук его, коснувшись потолка, 
Пускает вдруг кривой росток излома. 
И я тебя зову не без причин. 
На кухне на плите танцует чайник. 
На этом свете женщин и мужчин, 
Поверь, друг мой, 
  событий нет случайных. 
Откликнулся. И коридором звук 
Плывет ко мне, поглаживая стены. 
Касанье звуков, как касанье рук, 
Заставит кровь быстрей струиться в венах. 
Есть что-то птичье в наших голосах, 
Звенящих в коридоре коммуналки, 
Остановивших стрелки на часах, 
Сев отдохнуть на них, поджавши лапки. 
Так пароходы или поезда 
На полустанках или в бурном море 
Кричат друг другу: да, конечно, да! 
Нас в этом мире двое, двое, двое! 

* * * 
Изящная, на шпилечках и в мини, 
Спокойный взгляд, вполне приличный вид. 
Такая за ценой не постоит, 
Подарок выбирая в магазине. 
У входа нищий тихо что-то стонет, 
По-детски оттопыривши губу. 
Я отшатнусь в испуге, что судьбу 
Прочту свою на нищенской ладони. 

* * * 
Не удержишь движеньем смелым, 
Взгляд нездешнею мукой полон: 
Мне кора покрывает тело, 
Каждый мускул корою скован. 
Время вспять не вернется, милый. 
Шаг назад, опускаешь руки. 
Я застыну плачущей ивой 
Над рекой нашей разлуки. 

* * * 
Я целую твои ладони 
стремясь губами 
ощутить длину 
линии твоей жизни 
и понять 
сколько еще времени 
проведем мы вместе 
в этом мире. 

* * * 
Для меня сейчас весь мир 
Умещается в зрачке 
Твоего чуть прищуренного зеленого глаза... 
А сплетение наших рук – 
Залог дальнейшего благополучного 
Существования всей Вселенной. 
Современники! 
Спите спокойно, я – счастлива! 

* * * 
На бесснежное кладбище 
не ходите, друзья. 
Я учила вас жить. 
Моя смерть стала паузой 
между «льзя» и «нельзя». 
Моя жизнь была воплем, 
отчаянным криком, 
свистом ветра в ночи. 
Не смотрите наверх: 
я гуляю по облаку. 
Опоздали врачи. 
Я бросаю слова, 
беспощадные, яркие, 
непонятные вам. 
Как легко одарить 
всех убогих подарками, 
зная цену словам! 
Как легко покидать, 
зная цену обычаям, 
обещаниям, лжи! 
Я жила среди вас, 
ко всему попривыкшая, 
не умевшая жить. 

* * * 
Наступает зима. 
 Задержавшийся на ночь, снег 
Обернулся к утру на траве 
 прикорнувшей влагой. 
Пахнет прелыми листьями, 
 времени быстрый бег 
Здесь почти незаметен. 
 Тропинка ведет к оврагу. 
Тут я отдыхаю порой, 
 превратившись в куст, 
Раскидистый, хрупкий, 
 ежащийся от ветра. 
Здесь даже у горького горя 
  приятный вкус. 
До троллейбусной линии 
  менее километра. 
И я улыбаюсь печальной 
  улыбкой в тени 
Обнаженных деревьев, 
 ласкающих небо ветвями. 
Вы проходите мимо, 
 смахнув непокорную нить 
Золотой паутины, 
 меня не связавшую с Вами. 

* * * 
Нет, нет, я не плачу, 
  не плачу, не плачу, 
Это просто усталость, 
  это вам показалось. 
И так жаль, что не значат, 
  не значат, не значат 
Ничего поцелуи – 
  просто детская шалость. 
Нет, нет, мне не больно, 
  не больно, не больно. 
Знаю, соль на губах – 
  так я только что с моря. 
Я довольна, поверьте, 
  я всем здесь довольна. 
И я с вами не спорю, 
  не спорю, не спорю. 
Да, да, все прекрасно, 
  прекрасно, прекрасно. 
И мы скоро уедем 
  (вы скучали по дому). 
И так жаль, что все ясно, 
  так просто и ясно: 
Вы мне будете 
  просто хорошим знакомым. 
 
 
Ольга ГАЯ 

ВIЧ-НА-ВIЧ
 
Зцілить образи стань під образи, 
Хоч радять нам позбутися кумирiв, 
Не стримуй перестиглої сльози, 
Що зросить парость скривдженої вiри. 
Розп’яття християнське в нас зiйшло 
На тлi Перунiв, страчуваних люто, 
I хрест в шиттi, немов стiйке зело, 
Уже не Ягну живить на покуттi. 
У кам’янiй печерi сам-на-сам 
Прапращур впертий не полишив мрiю. 
Початок дав нетлiнним образам, 
Надiю перевтiливши у дiю. 
Чому вiн пензля взяв тодi до рук? — 
Не помсти смолоскип, не лезо кари? 
Хто научив у час пекельних мук 
Любов’ю гамувати щем i чвари? 
Спинити розпач стань у красний кут, 
Що залишився в хатi по бабусi 
Тримати пам’ять родових спокут 
I лiки од зневiри та спокуси. 
Вiч-на-вiч до Пречистої звернись, 
Почуй прадавнiх перевтiлень дотик 
I тихих слiз не втримуй силомiць — 
Тобi потрiбен їх цiлющий опiк. 
Здолати спрагу стань пiд образи — 
Пiд рушниками серце слов’янiє. 
За чистим струмом щирої сльози — 
Твоя любов. 
  I вiра. 
  I надiя. 

СЕРПЕНЬ 
Нащо мене до ранку 
Мiсячний блиск збудив? 
Зоряного серпанку 
Снiп серпом зачепив. 
Будить уяву сонну, 
Спалахи давнiх мрiй, 
Сяйво на пiдвiконня 
Сипле, як дивосiй, — 
Шле дарункiв оману. 
Нiч! Не мене пильнуй, 
Срiбну фата-моргану 
Юнцi запропонуй. 
Що ж таки кличе з хати — 
Серпень чи зорелiт? 
Звiдки жага вiтати 
Вiчностi звабний слiд? 
Чути вночi стопою 
Дотик остуд-роси, 
Зважувати собою 
Згубне: хто ти єси? 
Нащо отак дивує 
Зовнi звичайний стан — 
Далi в осiнь крокую 
З гроном палких питань... 

ЛЯ-МІIНОР 
Я не жiнка вже. Я — струна. 
Давня пiсня менi луна, 
Щось нагадує звiддаля, 
Озивається тiльки Ля 
I спиняється вiд жалю, 
Що вона вже не нота Лю. 
Блюз кохання несе весна. 
Та мене, мабуть, не впiзна. 

ДО-МАЖОР 
Дощ навпомацки iшов 
До дерев i пiдошов. 
Довгорунна сива грива 
Дотикалась метушливо 
Донi носика i скронь, 
I допитливих долонь. 
Дощ теренькав залюбки 
Дню i сутiнкам казки, 
Зупинятись не хотiв, 
У долоньках — поготiв. 
Доня дома, спить давно, 
Дощик диха у вiкно — 
Догляда дитячий слiд, 
Одмива вiд ночi свiт. 

МАТЕРИЗНI 
   
 Мозолi наростуть 
 на руках i душi. 
  Iван Франко 
Посiвали дощi, сповивали вiтри, 
Розтуляла цикутнi обiйми жура. 
Ягна й Рода виводили в свiт о порi, 
I знiмали обжинки Морана й Мара. 
У тенетах часу, у загравах пожеж 
Виряджала з долонь мандрiвцiв навсiбiч. 
Для найлiпших, як забавки, мала без меж 
Лише терни — сплатити вiдсотки сторiч. 
Україно! Рiд-ненька! Болить i менi, 
Що тобою вколисанi вроду й цноту 
Хтось не бачить, хтось дiлить в неправiй борнi, 
Хтось зцiля безупинно, 
  хтось кпить на льоту. 
Як вiдчути твiй злет понад мiру падiнь? 
Як загоїть пекучi твої мозолi? 
Як роздмухати день i сполохати тiнь? 
Жовторотих навчи й тих, хто вже на крилi. 

МАМИНЕ ШИТТЯ 
Матусi знов наснились рушники, 
Неначе хто замовив звiддаля. 
Тканину бiлу мама вибiля, 
Готує знов малюнки i нитки. 
 
В рушниковому дивi 
Все не просто красиве — 
Мають мову дерева i квiти, 
Мають ласку i силу, 
Щоб довiку щастило 
Найрiднiшим дорослим i дiтям. 
 
Мережить щастя голка чарiвна, 
Святi i простi задуми втiля: 
Там паву пишно павич звеселя. 
I їм каштанно посмiхається весна. 
 
В рушниковiй свiтлицi 
Здавна все, як годиться, 
Там любовi i злагоди повiнь. 
Береже господиня 
Вишиванки донинi — 
Побутовi, весiльнi, святковi. 
 
Дарує мама друзям i рiднi 
Посвяту плiдних ранкiв i ночей. 
В них любий колiр вдумливих очей 
Яснiше квiту бачиться менi. 
 
В рушниковiй оселi 
Стiни завжди веселi 
У ромашках, трояндах i житi. 
Кольори веселковi, 
Вiзерунки святковi 
Бережуть вiдчуття пережитi. 
 
 
 

Лорина ТЕСЛЕНКО 

* * * 
Переполнены жизнью астры, 
Как девчонки, играют бровками. 
Месяц им накликает счастье 
Полувидной подковкою. 
Кто сказал, что не пахнут астры? 
Астры пахнут – наивной свежестью. 
Львиный зев открывает пасти 
И чихает – от нежности. 

* * * 
Я – заноза в твоей судьбе? 
Нет, росинка в твоей ладони. 
Время свой убыстряет бег – 
Каплю света ладонь уронит. 
Я впитаюсь в земную суть. 
Возвратиться б росинкой снова! 
Только боязно мне чуть-чуть: 
Вдруг в ладонь упаду другого? 

НЕФОТОГЕНИЧНОСТЬ 
Меня не любит фотоаппарат. 
Еще точнее — фотоаппараты. 
Мой напряженный неумелый взгляд 
В альбомах вечно устремлен куда-то. 
И вымученно улыбаюсь я. 
А так хотелось улыбаться мило! 
Должно быть, огорчаются друзья: 
— Она опять совсем не получилась! 
Письмо мое, к потомкам долети, 
Скользя лучом сквозь временн ые тучи! 
Конечно, объективен объектив, 
Но я была хоть чуточку, да лучше! 

* * * 
Як довго наше дзеркало мовчало! 
Колись ми з ним сміялись досхочу... 
Тепер і домовик не зустрічає. 
Було, на Ґ анок, – а його вже чуть... 
Долонька раптом – пальчики чотири! – 
Відбилася на люстрі. Протира! 
Ти зголоднів? Ось н а шматочок сиру – 
Передала «від зайця» дітвора. 
Уже дорослі. Не забув?.. 
  Красиву 
Відбило дзеркало. Ти ба, яке воно! 
Згубилося у присмерку, що сива, 
Що з ярмарку життя моє давно... 
Я вірю дзеркалу. Чого йому брехати? 
Злякаю тіні – запалю свічу. 
...Сміється домовик, радіє хата... 
А люстро бреше – в страсі, що втечу... 

* * * 
Заплаты пришиваю. На душе, 
Мне кажется, и места нет уже. 
Лихое слово и недобрый взгляд 
Мне душу прожигают – для заплат. 

* * * 
Cтрашно, читая чужие стихи, 
Вдруг окунуться в пучину стихий. 
Страстно, хмелея, дыханье тая, 
Думать – ну почему же не я? 
Ну почему же другому дано 
В небо – окно, в душу – окно? 
Кто-то не зависть, а светлый восторг 
Из моего подсознанья исторг. 
Но, восхищаясь и дух затая, 
Думаю – ну почему же не я? 

* * * 
   
 Всі там будемо. 
 Моя бабуся казала: 
 «Досунемось...» 

– Досунемось, – колись казала бабця. 
Голубонько моя, де зараз ти? 
Мене твої і досі гріють капці. 
І твій горіх киває з висоти. 
 
Горішки сам він кидає в долоні 
На тебе трохи схожих правнучат. 
І сивина твоя лоскоче скроні 
Мої – неначе до років привча. 
 
Зловлю зорю, як дитинча – горішок, 
Надіюся побачить уві сні – 
Моя бабуся в лопотінні вишень 
Окраєць хліба простяга мені. 
 
Водночас обміліла вся родина, 
Коли життя твоє приспала ніч. 
Усе здається, що у чомусь винна. 
Ріднесенька, пробач! Пробач мені! 

СЕРАФИМ 
   
В.Платовой 

Купировали крылья серафиму 
(Бывают и в Эдеме нелады!), 
Все отобрав – полет, надежду, имя, 
Оставив отрешенность пустоты. 
И в пустоте – растерянные мысли. 
На кромке сна не спит беды оскал. 
А он живет! И к небу в укоризне 
Не тянется усталая рука. 
Лишь каждый вечер, трогая лопатки, 
Он сумасшедших несколько минут 
С отчаяньем своим играет в прятки – 
Все кажется, что крылышки растут! 

Никто не умер. Незачем страдать. 
С чего ты взял, что здесь живется хуже? 
Со мною утром пробегись по лужам – 
Почувствуешь, какая благодать! 
Солененький огурчик – не по теме? 
Зато хрустит! 
  Святая простота! 
Да я от скуки умерла б в Эдеме! 
А ты: «Земля... без края... пустота...» 
Скажи-ка, были у тебя друзья? 
Там даже слова нет такого – «дружба»! 
Ты убежден – счастливым быть нельзя. 
Наоборот! Не только можно – нужно! 
Раскрой глаза! Я – не прадавний Змий, 
Хоть соблазняю новою судьбою. 
Твой мир хорош? Но он – ушедший миф. 
Живым – живое! 

Горние долы... 
  Дольние выси... 
Перемешайте – вытяну жребий. 
...К небу стремятся 
  грешные мысли. 
Тело земною святостью крепко... 
Жребий-то жребий... 
  Выбор за нами? 
Даже в полетах 
  были не вольны. 
Люди же выбор 
  делают сами – 
Светом и тенью, 
  страстью и болью... 

Володимир БIЛОГУБ 

КАПУСТЯНИЙ РАЙ 

   
...Трiщить паркан вiд стиглих капустин. 
...Щось виноград у бутлях бурмотить. 
...Нудьга заїсть, i затишну квартиру 
На хату промiняю за селом. 
...I ми удвох, такi близькi i рiзнi, 
I сiк п`янкий солодких капустин. 

                                 Лариса Коваль 

Лиш виноград забурмотить у бутлi, 
Хлюпне нудьга в квартирi 
  через край — 
Я вмить взуваю черевики утлi 
I навпрошки в мiй капустяний рай! 
Зрiзаю пелехату капустину 
Й молюсь на предка: 
  був розумний дiд! 
Вiн за селом побудував хатинку, 
Щоб по капусту не ходив сусiд. 
А в мiстi десь шумлять 
  трамваї грiзнi, 
А десь в селi... Та що менi воно! 
Ми тут удвох такi близькi i рiзнi, 
Мов квашена капуста i вино. 

НЕ ЦВIТЕ, А ПАХНЕ 
   
 ...Корів пасем із дядьком Євдокимом. 
 ...Навколо – літа невмолимий щем. 
 ...Я відчуваю: осьде, поруч з нами, 
 Нектар вишневий соловейки п’ють. 
 ...Як пахнуть вишні! Ще й кують зозулі, 
 Піднявши краплю літа на крило!.. 

                                        Пилип ЮРИК 


Корів пасем Iз дядьком Євдокимом. 
Навколо – літа невмолимий жар! 
Я відчуваю: соловей незримо 
Немов комаха, з квітки п’є нектар. 
 
– Як пахнуть вишні, дядьку Євдокиме! 
Мені він тулить руку до чола: 
– Ти перегрівся, охолонь без рими, 
Надворі – літо! Вишня відцвіла... 


З ЛЮДСЬКИМ ОБЛИЧЧЯМ КОВБАСА 
Мій давній друг ще й досі кличе 
  Мене в щасливе майбуття – 
  В соціалізм з людським обличчям, 
  Що сенсом був його життя, 
Де кожен старець, мов дитина, 
  Вмикав уявлення своє, 
  Чекав той лад, немов людину, 
  Яка усім усе дає! 
І ось тепер ринкові сили 
  Себе увічнили в житті: 
  Свої обличчя примостили 
  На продуктовім асорті! 
Прийшла з базару жінка мила 
  І ставить сумочку в куток: 
  – Я там Петровича купила – 
  Важкий стограмовий шматок. 
Мені дівчисько здачу кида, 
  А дама шепче з-за плеча: 
  – Вам ковбаса така не піде, 
  Ви б краще брали Кузьмича! 
Пірнає в суп Галини кубик, 
  В пательню ніжку суне Буш, 
  М’ягков і Шустов ллються в кубок, 
  А з ними ще десяток душ. 
Всяк жваво лик свій в бідність тиче, 
  Споживчий кошик нам лама. 
  На жаль, зарплат з людським обличчям 
  І пенсій з ним у нас нема. 
 
 
Анатолій СЕМЕНОВ 
   
 Не кожен начальник від Бога, тому  
 не на кожного варто молитись. 

ФЕНОМЕН 
– Такий молодий, а легені, мов ганчірки, – прослухавши мої груди, з докором мовив лікар. – Зловживаєте курінням? 
– Робота така, не бий лежачого, – відсапуючись, киваю головою. – От і димлю, мов фабрика... 
– Кидайте дурну звичку, бо гигнете. Рекомендую для зміцнення дихальних органів щодня надувати футбольну камеру. Хоча б разів з п’ятдесят! 
– Чи подужаю? – сумніваюсь. 
– Почніть з дитячих кульок. I запам’ятайте: ніколи не зупиняйтесь на досягнутому. 
З того все й почалося. Вранці приходжу на роботу і починаю тренуватись. Кульки надуваю. Бува, проходить повз мене майстер, запитує: «Працюєш?» – «Як бачите», – відказую. «Ну-ну, працюй. Тільки не перевтомлюйся, бо нам тебе буде не вистачати». 
Вже через місяць я одним видихом надував дитячу кульку, через два – футбольну камеру. Впевнившись у своїх спроможностях, перейшов на більш серйозні речі. 
– Ох, у тебе й вітру, хлопче, – зауважив якось незнайомий рибалка, коли я без особливого зусилля за лічені хвилини надув його гумовий човен. – З твоїми легенями дощові хмари розганяти, коли у полі хліба дозрівають. 
– Я матиму на увазі, – відказую. – Ви тільки не забувайте до човна насос брати, бо наступного разу такої лахви може й не трапитись. 
– Це все дрібниці життя, – не вгаває рибалка. – Я от що думаю: у Голландії тобі ціни не було б. Там електроенергію вітряки виробляють, а часто стоїть безвітряна погода... Про таке пише родичка звідти... 
– Ви вже пливіть собі, бо й мені час вудки розмотувати, – кажу. 
Незабаром про мене поповзли чутки як про феномена. Знайшовся навіть «очевидець», котрий бачив, буцімто я за якусь хвилину надув комусь автомобільне колесо, і ця чутка доповзла до рідного заводу. 
– Це ж треба! Раніше ти був ніхто, а зараз став об’єктом загальної уваги, – з ноткою заздрощів мовив до мене майстер. – I везе ж людям... 
Невдовзі моя слава сягнула свого апогею. Якось викликав мене до себе начальник цеху. 
«Винесе подяку, – думав я, – або ж преміює за те, що перестав псувати повітря цигарковим димом». 
– Чув я, Христосенко, про твою феноменальність, – запалюючи цигарку, мовив начальник і оцінююче подивився на мої груди. 
– Пусте, – червонію від вищестоящої уваги. – Це все тренування. Ви б теж могли... 
– Скромність прикрашає людину, – задоволено відказує господар кабінету. – А викликав я тебе ось у якій справі: певно, знаєш, у нас вийшов з ладу компресор... Місячний план поставок деталей горить. 
– Вас зрозумів, – спускаюсь з благодатних небес на грішну землю. – Дайте, будь ласка, зак-курити... 
– Закурюй. I ось що, я виписав тобі десятку. Піди у касу, отримаєш. 
– Премія? – пожвавішав я. 
– Премія буде згодом, коли упораєшся з поставленим перед тобою завданням. Затям: дути у труби замість компресора протягом робочого дня – це тобі не кульки надувати, – авторитетно мовить начальник. – Так що біжи у найближчий «шоп» і, про всяк випадок, купи собі підгузник! 
 
 
Євген СОЛОНИНА 

* * * 
Це місто – 
 живе як день, 
зболене, 
 як побита дівчина. 
Тут спека в серця людей 
буденні клопоти 
  вгвинчує. 
Вертаючи з мандрів 
  на свій поріг, 
ми звично звемо його “Запоріжжя”. 
Трамваї, дахи, над заводами брижі. 
І зелень імлиста річок і доріг. 
Це місто – живе. 
 Ці скелі – дихають, 
червоні тужаві легені землі. 
А обрій довкола здіймається вихором, 
і линуть по ньому надій кораблі. 
Цей берег – і той. 
Від життя – і до смерті. 
Б’є сила глибинна крізь бруки і бруд. 
Тут мова жорстка 
 і чужа на три чверті – 
скажений напій із медів та отрут. 
Це місто в долоню візьму, наче кміть, 
де все – від плювка і до скалок епох, 
козацька кровинка, і Сонце, і Бог, 
і Все, задля чого так хочеться жить... 

* * * 
Безсоння щоніч колобродить 
і сняться щодень кошмари 
що й серця вода не холодить 
що й вогнище ніг не шкварить 
 
Думки – лише так, блукальці 
в мовчанці – зимі недобрій... 
А суть вислизає крізь пальці 
а сенс утікає за обрій... 
 
Молитись або ворожити 
Чи прийде ще воля в гості 
Чи щастя простягне скибу 
І станем, як треба жити 
Аби кожен погляд – постріл 
Аби кожна думка – вибух 
 
Риплять від натуги кості 
Злягає од вітру жито  
Цей світ сатаніє дибки 
Піду як замолоду жити 
Аби кожна квітка – постріл 
Щоб кожен цілунок – вибух... 

* * * 
Чим за обрієм вечір пахне? 
Чи там є ще світи за сумом? 
Вітер небо узяв під пахви 
І на місто грозу насунув. 
 
Абрикоси летять, як бомби, 
А мені тільки того й треба: 
Хліб і шмат дощового неба – 
І компанія є немовби... 
 
А коли вже смеркають фари, 
Гаснуть написи «мейд ін Раша» – 
Копитами гуркочуть хмари, 
І співають дроти по-нашому... 


  
* * * 
Коли ти востаннє слухала землю? 
Коли обіймала її розхристано? 
Була, наче квітка ти, боса і щемна, 
Іще не закута намертво у місто. 
 
Коли ти востаннє співала? Просто, 
Без радіо, дисків і слів заучених... 
Твій всесвіт – не всесвіт: відлюдний острів, 
Лиш рифи і кручі в очах колючих. 
 
Коли ти...? Екранна любов несправжня, 
А десь за гламуром вовчиська виють. 
(Земля щось шепоче – не чує вона вже, 
Бо їй віртуальні гудуть стихії...) 
 
Ідеш так зухвало. Дзвенять підбори – 
І сіють у погляди захват і відчай... 
Ідеш і не чуєш землі під собою, 
А десь за рікою сідає вічність... 

* * * 
Це місто епохи до краплі всотало, 
Мов пам’ятник, вибитий в димі й граніті. 
...Край поля трава пахне кров’ю, потом, 
Любов’ю, свободою, всім на світі... 
 
І я вже не знаю, з якого дива 
Живу на пекельнім оцім осонні – 
Де друзі, і біль, і вітри солоні, 
І обрій, забути який неможливо... 
 
 
Анна ШУГАЙ 

* * * 
Толстая тетка на темной дороге 
Громко кого-то зовет: «Валентина!» 
Девушка в синем ведет ламантина. 
Не ламантина, так далматинца – 
Ну, хорошо: далматинского дога... 
Времени много... 
Что ли напиться?.. 
Впору заплакать или напиться. 
Зимняя слякоть – не вешние росы. 
Он меня бросил. 
Он меня бросил. 
Он меня бросил. 
Он меня бросил. 
Он меня бросил. Неделя, вторая... 
Я умираю. 
Корпус мой согнут, 
Легкие сохнут. 
Что-то вдруг хрустнуло, переломилось, 
Душу царапает мертвой корягой... 
Ложь, что привязанность – высшая милость! 
Ложь, что привязанность – высшее благо! 

ЁЛКЕ 
Умоляю тебя, не дрожи! 
Бесполезно цепляться за жизнь. 
Я помочь тебе просто не в силе 
И на помощь не позову. 
Нас обеих вчера срубили 
В дар к чьему-нибудь рождеству. 
Эту жизнь так бездарно рвут! 
Тем, кто выжил, – лишь боль и жалость. 
Я к тебе, ты ко мне прижалась. 
Что? Удержимся на плаву? 
Эту жизнь так бездарно рвут...  

Александра ЗЫРЯНОВА 

* * * 
Боль в позвонках — это режутся крылья 
Или, быть может, сменилась погода: 
Так исподв оль, несмываемой пылью 
К телу пристанут прошедшие годы — 
Хоть не к душе бы! Умиротворенно, 
Вдруг освежив пересохшее нёбо, 
Дождь шелестит по замшелым донжонам 
З амка в безликом кольце небоскребов. 
Вскоре уже не покажется былью — 
Блажью, не больше! Нелепым моментом! 
Юность, в которой — донжоны и крылья, 
Возрасту кухонь и перманентов 

* * * 
Так нравится — сидеть за чашкой чаю, 
Разгадывая путаный кроссворд, 
Не вспоминать о том, что все пройдет, 
И — тихо улыбаться, засыпая. 
Еще люблю писать моим друзьям, 
Без всяких правил ставя запятые: 
О, сколько в этой дружбе ностальгии! 
Как весело когда-то было нам! 
И по ночам зарыться в бездны книг, 
Забыв о том, что завтра на работу... 
О, дайте дошептать глухие ноты 
Прощания со всем, к чему привык 

* * * 
По полу сыро тянет холодом, 
Усталой тяжестью подошв. 
Прислушайся: дрожит над городом 
Захлебывающийся дождь, 
Листвы последними лохмотьями 
На землю рушится октябрь... 
И песни чайника дремотные 
Еще приятнее, чем встарь 

* * * 
Снова будем смеяться, 
Глядя памяти вслед... 
Есть конец у пространства, 
Лишь у времени — нет. 
Не часами измерить — 
Перекрестьем морщин... 
Вновь — открытые двери 
И печаль без причин 

* * * 
Закончилась дневная суета, 
Записанная где-то мелким почерком. 
Чуть обострилось чувство одиночества: 
И все вокруг — не то, и я — не та. 
А впрочем, это чепуха, пройдет! 
Как лед на реках, вскроется апатия, 
И, всех открытыми смущая платьями, 
Я брошусь в жизнь, как в океан — и вброд! 
Еще не все услышаны слова 
И города не все еще увидены, 
Я верю в это, только... так обыденно. 
И то, что было, — помнится едва 

* * * 
Друг о друга, стукаясь, бегут 
Будни — для души точильный камень. 
Жестче — голос, беспощадней — суд, 
Изредка — вопрос: «Что стало с нами?» 
Вместо крыльев — когти и клыки... 
Под глазами залегают тени: 
Как мы неоправданно резки 
В легкости взаимных отречений. 
И, за пустоту цепляясь, как 
Запоздало обрываем корни... 
Мертвая вода в живых руках, 
Сердце, закаленное в Сегодня 

Алина РОМАНЮК 

ПОДСЛУШАННЫЙ РАЗГОВОР 
Пасмурный вечер в руке с шоколадкой 
Замер у наших дверей. 
Ты мне сказала негромко: «Не гладко 
Будет всё в жизни твоей. 
Той ли по жизни пойдешь ты дорогой, 
Я предсказать не берусь». 
И забрела к нам с тобой понемногу 
В комнату тихая грусть. 
Вечер уселся на скользкую крышу, 
В окна заглянет зима. 
«Что мне начертано Господом свыше, 
Мам, я не знаю сама». 
Вечер вздохнет, исчезая украдкой. 
В доме одни только мы. 
Медленно тает в руках шоколадка – 
Вкус сладко-горькой судьбы. 

ИГРА 
Когда идут весь день 
Осенние дожди, 
Считай до десяти 
И солнце подожди. 
Когда уходит друг, 
О нем ты не грусти. 
Считай до десяти 
И всё ему прости. 
Когда сжимает боль 
В холодные тиски, 
На всё махни рукой, 
Считай до десяти. 
Вот только за игрой 
Я стала замечать, 
Как часто мне порой 
Приходится считать. 

Борис ТКАЛЯ 

* * * 
До зари далеко. Разлетаются звезды по небу – 
Словно искры летят от наждачного круга луны. 
Где ты, Муза? Опять заглянула ко мне бы, 
Пока снов хоровод у постели жены. 
Пусть роман не успеем – напишется ода 
Или даже сонет, хорошо бы и так. 
Все равно ведь будильник голодный с комода 
Будет щелкать секунды поспешно «тик-так». 
Ты явилась мне, Муза, большое спасибо за это. 
Мы к стихам подступаем с тобою вдвоем – 
Миг счастливый настал для тебя и поэта, 
Мы сейчас, дорогая, дуэтом споем. 
И сложились уже наши строфы сонета, 
Даже музыки звуки нежданно нашлись, 
Но проснулась жена перед самым рассветом, 
Гневно брови ее, словно тучи, сошлись. 
На мое оправданье – мол, это же Муза, 
И ее я люблю так безгрешно, как брат, – 
Принялась за свое: «Ну, и дал же бог мужа! 
Сколько ж ты, паразит, накрутил киловатт?!» 

* * * 
Надежда, как ты далеко! 
А мне остались считанные годы. 
Обжегся я, хоть пил не молоко, 
А пил июня дождевую воду. 
И мне теперь уже не улететь, 
И добрести нет силы и желанья. 
Бьет по ногам дороги злая плеть. 
Я словно зверь, что брошен на закланье. 
И не склонился надо мною Бог, 
Лишь безучастно опустил он вежды. 
А что мне зов немолкнущих дорог, 
Где ни Любви, ни Веры, ни Надежды... 

Олена ПЕЛИХ 

ОСВIДЧЕННЯ 

Піду в імлисте марево ночей 
Протяжним звоном пізнього трамваю, 
Зійду в вологість вій, серцевий щем, 
У жовтий лист, що байдуже згоряє. 
I намалює ранок у вікні 
Прозорий світ із ластівкою в небі, 
I сплинуть роси у холодні дні, 
I так душі захочеться до тебе. 
Вже прокотилися громи весни. 
Та ще не пізно вимовить зізнання. 
Навіщо ж ми виношуєм бажання, 
Яке ковтають навіжені сни? 
Поглянь, коханий, місяць воду п’є 
Iз озера. Їм тихо заздрять зорі. 
Я ніжністю невиліковно хвора. 
В обійми прагне серденько моє. 

* * * 
Вже розвісила ніч ліхтарів оксамитне намисто. 
А за віями вікон мовчить невгамовна рідня. 
Від буденних турбот спочива знепритомлене місто. 
Почорніла блакить тихій мрії дорогу встеля. 
Світить місяць лукаво, збираючи зорі в октави. 
Я боюся не встигнуть в цей простір, долаючи час. 
Закохалася в небо. Свій спокій даю під заставу. 
Хтось побачення в колі сузір’їв мені признача. 
Перед величчю хмар про любов сповідатимусь зорям. 
I байдужою втіхою стануть враз пристрасті дня. 
Я гойдаюсь думками. Будь, доле, легка і прозора. 
Посміюсь над турботами з радістю, мов немовля. 
I окриленим птахом душа повертається в місто. 
Ранок сон розтріпа на уривки аж до забуття. 
Та розбурхає промінь надій ненароджену пісню. 
Прокидаюсь. Гука до роботи життя. 

Олексій КУДРЯ 

ВАРЕНИКИ З ВИШНЯМИ
 
 

Wer den Dichter will verstehen, 
 Muss in Dichters Lande gehen. 

                           J.-W. Goethe.* 

Часом марю літами колишніми, 
Часом бачу, немов уві сні: 
Мама варить вареники з вишнями 
У садку на відкритім вогні. 
Пахне м’ятою і матіолами. 
Вечоріє. Бреде череда. 
А на небі спекотнопрозорому 
Блідий місяць уже прогляда. 
Десь цвіркун заливається дзвінко... 
Мама миску до столу несе: 
– Ось свіженькі вареники, синку, 
Ти завжди їх любив над усе!.. 
І скраєчку сіда на ослоні 
(Не хазяйка, а начебто гість), 
І милується, склавши долоні, 
Як дитина вареники їсть. 
...Умиваюсь сльозами невтішними, 
На могилу схиляючись ниць: 
– Звари, мамо, вареники з вишнями, 
Як варила в дитинстві колись... 
* Щоби поета зрозуміти, 
 В його країні слід пожити. 
  Й.В. Гете (віршований переклад О. Кудрі) 

БАЙДУЖIСТЬ 
Коли вогонь, чи сонечко палає, 
Ми майже їх не помічаєм, 
Ми бавимось їх світлом і теплом – 
Потім жахаємось притьмом, 
Коли втрачаємо навіки їх!.. 
Ми любим мертвих більше, ніж живих. 


Федор ЛЮТИКОВ 

* * * 
Могу лишь тем гордиться, 
Что мне милы до слез 
И золото пшеницы, 
И серебро берез. 
И неба светлый купол, 
Под куполом — земля, 
Где так смешно и глупо 
Любил девчонок я. 
Да родственники — лютики, 
Ползучи и едки, 
По виду ли, по сути ли 
В немилости цветки. 
Черемух цвет медовый, 
Пахучих сосен медь, 
С чем жить не так легко мне, 
Но трудно умереть. 

ВОРОБЕЙ 
Проворный. Осторожный. Плутовской. 
Двухточьем глаз опасливый и меткий, 
Озябший, худощавый, городской 
Воробышек чирикает на ветке. 
Привязан он душой к округе всей, 
Как пасынок бездомный и беспечный, 
И кто-то клич позорный: «Вора бей!» 
Нарек ему фамилией навечно. 
Судьба его сурова и хрупка, 
Зависима от мало-мальской крохи; 
Ему хватает тонкого прутка, 
Чтоб сесть — передохнуть на полдороге. 
По-бытовому перышками сер, 
К невзгодам притерпелся он от века, 
Живучести классический пример — 
Пожизненный попутчик человека. 

Александр БРОДЯГА-БРОДЕЦКИЙ 

ПРОСТИТЕ, НО... 

Приятно мне идти за Вами 
И вами тайно любоваться: 
Осиной талией, ногами 
И тем, чем можно задаваться... 
Не обессудьте же за смелость: 
Вы так плывете – кровь играет! 
Вся роскошь женская и спелость 
Мне райский сад напоминают... 

* * * 
От слов любимой он забылся 
И на руки поднял красу. 
Как буйный ветер, закружился, 
Споткнулся... и упал в росу. 
Не обижалась, не корила, 
Что пыл в порывах утолил. 
Она его благодарила: 
Упав, ее не уронил. 

НЕОТВРАТИМОСТЬ 
Рассвет... Вагон. Люд с рынка ехал. 
Все – с мыслями наедине. 
И вдруг – петух прокукарекал 
О начинающемся дне. 
И публика заулыбалась: 
Петух о жизни пел в мешке. 
...А в тот же час подогревалась 
На эту жизнь вода в горшке. 

КОЛОНКА 
Страсть ее испить хотели!.. 
Хоть всей улицей – не прочь. 
Ведра сладостно потели 
У колонки день и ночь. 

Александр ГРЯЗНОВ 

* * * 
Еду долами роскошными. 
Пахнут листьями леса. 
Отовсюду смотрит Божия 
Разноцветная краса. 
Среди трав, никем не скошенных, 
У вечернего костра 
Осень душу растревожила 
Рыжим шумом до утра. 
Конь заката глазом косит 
В царстве веток и стволов. 
Облаков пурпурных россыпь. 
Медь красна колоколов. 
Еду долами роскошными. 
Вечность в миг не истечет. 
С золотыми осень косами 
В вечер тающий плывет. 

МОЙ ПАРУС 
А ведь была же красота, 
Тугое пело полотно 
И с ним высокая мечта 
О неизведанном одном. 
Но времени седая моль 
Глядит, мой парус источив. 
И где тот вечер голубой? 
Один ветров речитатив. 
Но, возрасту наперекор, 
Я парус снова подниму. 
Волной заполнится мой взор, 
И ветер захлестнет корму. 
И снова заблестит звезда – 
Крутого в ней посола твердь. 
И не пойму я никогда, 
Как в тишине приходит смерть. 

Алла СЄРОВА 

* * * 
Заглядає кішка місяцеві в очі – 
У пухнасту душу місяць зазирає. 
Як ці двоє люблять шовковистість ночі, 
Що згорілу землю ніжно коливає. 
М’яко пестить кішка місяцеві щоки – 
Він один котячу таємницю знає: 
Мов пелюсток вихор, промайнули роки, 
Як коти спустились з космосу. Заграє 
«Місячну сонату» заспана цикада, 
А на піраміди, Сфінксові під ноги, 
Зронить тихо-тихо тінь свою плескату 
Корабель, що верне з темної дороги. 

БРАНКА 
З глибин душі лиш інколи спливе 
Та пісня, що «Ой, підманули Галю...» 
Серед чужого натовпу живе, 
Щоб більше й більше завдавати жалю. 
Їй краще у вогні було згоріть, 
Прив’язаній за коси до сосни, 
Ніж потішати чужинецьку хіть 
Серед уламків власної весни. 
Ой, підманули Галю, повезли, 
Серед чужого свята розтерзали – 
На шиї хутко зашморг затягли 
І тридцять срібних нам відрахували. 

Александра ТОЛСТИКОВА 

* * * 
Не отсылайте писем в неизвестность 
И не делите вечное на даты. 
Случайных встреч вне времени и места 
Ждут не дождутся ваши адресаты. 


Володимир В’ЯЛИЙ 

КАПУСТЯНКА*
 
Ось і вона, де квітів шар строкато 
Лягає прахом на могильний прах, 
Де міг і я уже давно лежати 
Й обов’язково ляжу, бо в руках 
Не та вже сила і не стільки волі, 
Щоб стримать біг вже чималих років... 
Схиляюсь до надгробка я поволі: 
Не бронза і не мармур... Що зумів 
На мізер творчий мамі збудувати. 
Вона простить, бо знала долі смак, 
Що сонце дарувало їй крізь Ґ рати,
Загнавши в чорний табірний барак. 
Гудуть мотори. Труб сумує голос 
Й важким на душу каменем ляга. 
Імперія була і розкололась, 
Лише земля лишилась дорога. 
Були вожді й властителі-сатрапи. 
Вони приходять, та не на віки. 
Їх смерть також в свої хапає лапи 
І тягне, як і інших, на гробки, 
Лежати чи в стіні, чи під стіною, 
Чи в мавзолеї. Цвинтар все одно. 
Жаль, з сивою зустрів я головою 
Свободи світло, що усім дано 
Від Бога всемогутнього. Одначе 
Вважаю я, що не даремно жив: 
Не закусали друзі по-собачи, 
Не витягла усіх система жил. 
Є на землі моя дещиця-частка 
Добра, що я залишу по собі, 
Хай для гіркого, все-таки для щастя, 
Що ми-таки здобудем в боротьбі... 
Ну, от він, цвинтар. Не для мене яму 
Поки що риють (невесела мить). 
Можливо, скоро й я прийду до мами, 
Що, мов у мавзолеї, тут лежить. 
*Капустянка – центральне кладовище Запоріжжя 

Олексій ОНУФРIЄНКО 

ПРИСТРАСТЬ ДО ПЕРЕЛIЧЕННЯ 

Це вельми складно, – стежити 
За тим, як друзі 
(чи принаймні ті, кого вважав такими), 
Поступово зникають, 
А точніше – підміняються туманними 
Зображеннями посади, 
класичного костюму, 
вечірньої сукні, 
чарівних посмішок, 
спогадів про «золоте» минуле, 
(і сподівань на цікаве майбутнє), 
забутого кохання і образ, 
 що ув`язнені у пам`яті навічно, 
мене-доброго товариша (але не друга!), 
мене-як-важливе-знайомство-для-отримання-бажаного, 
мене-п`ять-років тому, 
мене-... (інші варіанти оберіть самі, будь ласка). 
Мене? 


Олексій СОРОКА 

* * * 
І козак, і смерд, і гайдамака 
Тисячу років живуть в мені. 
Гей ви, зорі, знака зодіака – 
Свідки мук в неволі і війні! 
То на нас татари, то монголи, 
А то турки – і свої й чужі. 
Нам, – голодним, гнаним, босим, голим, – 
Надоїло вже точить ножі! 
Розум нагострити нам би треба 
І в роботі, в злагоді зміцніть. 
Хай всміхнеться сонце нам із неба! 
Чорні ночі в безвість одійдіть! 

Виталий ИСАЕНКО 

* * * 
Стояло военное солнце 
Над детством моим полудиким. 
Я жил беспризорным осколком, 
А к другим отцы приходили. 
Отцы приходили... И к небу 
Взлетали Володьки и Сашки! 
И я бы... и мне бы... и мне бы... 
Задрыгать ногами от счастья. 
Как небо меня манило! 
И жил я не зря надеждой. 
Пришел он, забытый, милый. 
Сейчас я взлечу. Но где же... 
Папа, а где ж твои руки? 
Кто к солнцу меня подбросит? 
Хотелось мне все разрушить. 
Хотелось убить мне солнце. 

ВСЕ! 
И хватит. И больше не надо об этом. 
Я паутинную память порву. 
Я испепелю обманувшее лето. 
Я звездами выжгу сухую траву. 
Где были надежды – лишь яростный прочерк. 
Где пели костры – лишь пугающий след. 
Слепые слова, что придуманы ночью, 
Как бабочек мертвых, хоронит рассвет. 
Теперь хоть клянись. Хоть вспори себе вены. 
Хоть снятым кольцом об асфальт зазвени. 
Я больше в любовь твою не поверю. 
Извини. 

Владимир КАРПИКОВ 
(1944–2005) 

* * * 
Мы часто думаем о том, 
как дальше жить: 
кого считать своим врагом, 
а с кем дружить? 
 
Сегодня руку протянул 
твой бывший враг, 
и тут же друг тебя толкнул 
с горы в овраг... 
 
Переосмысливая жизнь, 
ее любя, 
всегда уверенно держись 
сам за себя. 
 
И, верою живя своей, 
будь с ней готов, 
прощая слабости друзей, 
щадить врагов. 
 
* * * 
Не отвечай... Молчи... 
Не надо слов. 
Есть только мы в ночи, 
моя любовь. 
 
Не отвечай. Молчи. 
Я всё пойму, 
что сердце сердцу прокричит 
в ночную тьму. 
 

Геннадий МИНАЕВ 

* * * 
Последний стон, последний вздох, 
Последнее касанье пальцев, 
Последнее прости, останься – 
Последний шаг через порог. 
Обрыв. По нервам не бегут 
Слова и страстность водопада. 
Порог, потухшая лампада, 
Истоптанный цветочный луг. 
Следы проснулись и ушли, 
Оставив легкое касанье, 
Как пульс дневного угасанья 
На пледе шелковом земли. 
Последний стон, последний крик. 
Душа рванулась на дыбы, 
Но глас безжалостной судьбы 
Мое спокойствие настиг. 

* * * 
Изменит ли судьба событий ход, 
И время ль даст Эрот склонить колени, 
Покуда не пришел еще черед 
Покуда дерзкий дух еще не тленен? 
Пока еще цвести садам дано, 
Свершая смерть и воскрешенье в мире, 
Прошу судьбу не затворять окно, 
Не рвать струну на этой юной лире. 
Дай отыграть души моей романс 
Высокой нотой Божьего клавира... 
И лишь когда пробьет прощальный час, 
Тогда я с миром отойду из мира. 


Елена АЛЕЙНИК 
(1952–2008)
 

...СОЛЬ ЛЯ СИ! 
Рядом ты! Прошел разлуки ужас. 
Вдруг проснусь – не верится самой, 
Что тебя я называю мужем 
С дорогим местоименьем «мой». 
 
Я – жена! Я радость – не обуза. 
И любви сдавайся в полный рост. 
Я расслаблю, как волна медузу, 
Твой неласканный и сладкий рот. 
 
В темном праздненстве души и тела 
Вместе Жизнь, и Смерть, и боль, и мед. 
Ты узнаешь, почему свет белый, 
Свет, где женщина тобой поет. 
 
В наслажденья струях молодою 
Будь распят, пощады не проси. 
Будь омыт самою чистотою 
Поднебесной вечной ноты «си». 

КУДА? 
Так жить, чтобы на небе черном 
Собой озадачить звезду: 
Куда я так долго, упорно, 
Через невозможность иду? 
 
Куда – на свистящем дыханье, 
Куда – в розоватом поту? 
Чему улыбаюсь заране, 
Уверенная, что найду? 

* * * 
В доме тьма и мрак в окне – 
Ночь слепая, 
Но твой профиль на стене 
Проступает. 
Как же мне побыть одной, 
Сокровенный? – 
Все наполнено тобой, 
Даже стены! 


Георгий ЩЕБЛАНОВ 

20 СТРОК О ТАНЦЕ 

Владу Яме 
Я приглашаю Вас. Будет не трудно Вам 
в этом лукавстве интима прилюдного, 
приоткрывая и пряча за танцами 
радость контакта, разлуку дистанции, 
зов наслаждения, как наваждение. 
Сердцу – последнее предупреждение. 
Главные роли в спектакле божественном: 
я – это Мужество, Вы – это Женственность. 
Переплетенные хмелем вращения 
Феникса смерть и Кармен возвращение. 
Одновременно грешны мы и девственны 
так восхитительно! Так неестественно... 
Раз! мы – любовники. Два! – незнакомые, 
три – фантастические насекомые, 
звери изящные, змеи болотные. 
Знаки с небес осыпают нас нотные. 
Мы – в невесомости, мы – в левитации, 
мы – за пределами силы и грации, 
где гравитации мы не подвержены. 
Музыка! 
 ...смолкнет. 
Раскланяться 
  (сдержанно). 

СОНЕТ ДЕЛОВОЙ ЖЕНЩИНЕ 
Спокоен крой английского костюма. 
Все сдержанно. Здесь неуместен шик. 
Неярок тон французского парфюма, 
и фраза лишним словом не грешит. 
Вас выдают глаза. Вы замечали? 
Я думаю, бывало, и не раз: 
хоть губы чувствам слов не назначали, 
глаза мерцали, выдавая Вас. 
Снимая шелк вечернего наряда 
за жалюзи ухоженных ресниц, 
в жару страстей из офисной прохлады 
манил бесстыдный рай ночных зарниц. 
Вдруг ощущал зануда-визави, 
что жизнь – отличный повод для любви! 


Игорь КОРСАР 

Я УХОЖУ... 

Я спички вынул, нервно закурил... 
Передо мною – темная аллея. 
А ты осталась защищать свой мир 
От посягательств злого Бармалея. 
Я так хотел иного, но увы! 
Ты свои мысли выразила кратко, 
Предпочитая трезвость головы, 
Чтоб не болеть любовной лихорадкой. 
А может быть, ко мне симпатий нет, 
Но ты в плену моих забавных песен. 
Ах, до чего противен этот свет, 
В котором я всего лишь интересен! 
Что я погибну – в это ты не верь, 
Освобожден и выбрал направленье, 
Да только, жаль, запутаюсь теперь 
В необозримом омуте сравненья. 
Меж нами узел прочный и тугой, 
Прощаюсь я с твоим поющим взглядом. 
Я очень скоро окунусь в другой, 
Лишь бы тебя не оказалось рядом!.. 


Людмила ДАВЫДЕНКО 

СЛУЧАЙНЫЙ ВЗГЛЯД
 
В трамвае взгляд ваш синий и угрюмый 
Заставил вздрогнуть, отвести глаза 
И вспомнить вдруг, как на травинках юных 
В дожде слепом купалась стрекоза, 
Как радуга с черемухою спелой 
Подслушивала тайные слова, 
Как мальчик неумело и несмело 
Ладошки мне в ромашках целовал. 
Спасибо вам за такт и за молчанье 
Таких похожих незабытых глаз, 
За то, что я взволнованно-печально 
По мокрым листьям ухожу от вас. 

ОСЕНЬ В САДУ 
Из дома выйду, не досадуя 
На будничность, на суету. 
И вдруг замечу – осень падает 
В пропахшем горечью саду. 
Молчат тропинки мягкопрелые... 
Сырую ветку оторву: 
Из кожуры каштаны спелые 
Печально шлепают в траву. 
Корявый клен, дождем измученный, 
Потерь томительный настой... 
Как хорошо, светло и скучно 
Скамья синеет под листвой. 

* * * 
Пел о печали саксофон 
Душевно, старомодно – нежно. 
Ему внимал сосулек звон 
И март необычайно снежный. 
И сумерек лиловый фон, 
И сырость старого причала. 
Пел о печали саксофон. 
О чем-то женщина молчала. 


Татьяна КЕТЛЕР 

* * * 
Фиолетовую небыль 
сладко шепчет мой язык: 
мне бы в это небо, мне бы 
окунуться в этот блик 
и на облако прилечь, но 
слишком тонок этот плюш... 
В мыслях кружится беспечно 
фиолетовая чушь. 
Ну и пусть себе! Ведь лето. 
Как чудесен этот клад: 
сто оттенков фиолета, 
воплощенные в закат. 

ГОРОД В ПУСТЫНЕ 
Румянец заката на древних узорах. 
Колонны отбросили синие тени. 
Песков переливчатых вкрадчивый шорох 
струится с изысканной грацией лени 
по руслу столетий. На теле бархана 
рисунок растения четок и тонок. 
Покой предвечерний не знает изъяна. 
Не скрипнут ворота. Не вскрикнет ребенок. 
Руины безлюдны в пожаре заката, 
окрашены призрачно в красный и синий. 
Их камни хранят до сих пор, как когда-то, 
все то же достоинство царственных линий. 
Стоят над великой пустыней колонны. 
Не лечь в чье-то юное сердце их тайне. 
За ними века, холодны и бездонны. 
Под ними пески, горячи и бескрайни. 


Любовь ВАСИЛЬЕВА 

* * * 
Лишь одного мне жаль теперь, пожалуй: 
Что вальс в тот вечер так и не звучал. 
О, как же нежно Вы ей руку жали!.. 
Но этого никто не замечал. 
Плясали тени призрачно и шатко, 
Пылал огонь до самого утра – 
Вы жгли мосты... Что ж, было очень жарко 
У этого безумного костра. 

* * * 
А мы еще так верим, что не лгали, 
Но вот немного – и сомкнется круг. 
Заменит Вам возвышенную память 
Доступность чьих-то губ и чьих-то рук. 
Увы! Не рухнет мир, больной и старый, 
Не содрогнется грешная земля, 
Когда святую искренность гитары 
Заменит блеск холодный хрусталя. 
Лишь будет больно, яростно метаться 
В хрустальных бликах юная душа, 
Не в силах с этой памятью расстаться. 
Ну, а потом – привыкнет не спеша. 


Татьяна ВАСИЛЬЕВА 

* * * 
Полурадость, полусон, 
Полувзгляд, полувиденье... 
Полусчастьем опьянен 
От полуприкосновенья. 
Полуробость, полустрах, 
Полунежность, полумленье, 
Полутрепет на губах, 
А в глазах – полусомненье. 
Полушепот, полувздох, 
Полунедопониманье... 
Настоящая любовь – 
Полное иносказанье. 

ЖЕНЩИНА 
Паутинками ласк опутала, 
Нежным бархатом рук окутала. 
Приоткрыла завесу над тайной. 
Подвела к заветной двери. 
Не ломись. Ключи подбери. 
(Предпочтителен выбор случайный!) 
Что за дверью? – Неведомо. – 
Ей не жаль тебя, бедного. 


Игорь ДУБОВСКОЙ 

* * * 
Что значит быть одному? 
Значит – страдать, болеть душой, 
Воспринимать жизнь как обиду, 
Нанесённую судьбой. 
 
Что значит быть одному? 
Значит – плыть по жизни 
Одиноким корабликом без руля, 
Верить только в силы свои, 
Если придёт беда. 
 
Не с кем поделиться горем 
И некому дарить радости. 
Это значит – быть одиноким волком, 
Общения жаждущим. 
Вот что значит – быть одному. 


Евгений ГРИНБЕРГ 

АМИНЬ 

В книге жизни – на главном месте, 
хоть читается между строк, 
не жена мне она, не невеста, 
моя слабость, мой грех, мой порок. 
Грешник я, что отнюдь не тайна, 
святость – это удел не всех, 
а она у меня – святая, 
мой прекрасный, мой смертный грех. 
Не суди ее, Господи Боже, 
и когда в предвечернюю синь 
я войду, окаянный, к ней все же, 
Ты прости ее, Боже. Аминь! 

НАДЕЖДА 
Живет моя Надежда в сердце, 
во сне я ей ромашки рву, 
живет во мне и по соседству, 
живет во сне и наяву. 
Она мне ночью часто снится, 
и эта ночь – как ясный день, 
и длинные ее ресницы 
наводят тени на плетень. 
Она живет во мне, как прежде, 
неугасимою тоской. 
Живет со мной моя надежда, 
хоть нет надежды никакой. 

ОБЪЯСНЕНИЕ С ДЕВУШКОЙ 
Не хотелось бы мне притворяться, 
Прямоту больше жизни любя, 
Если б сбросить мне лет этак двадцать, 
Я бы ка-ак драпанул от тебя. 

ВСТРЕЧА НА АНГАРЕ 
Мы, как весёлые скелеты, 
На енисейских берегах 
Шагали позапрошлым летом... 
От Украины в двух шагах!  
За мелкосопочным увалом 
На каменистом берегу 
Деревня строго открывалась 
У входа в самую тайгу. 
Мы шли сквозь музыку деревни, 
Дивясь на кружево резьбы, 
В котором избы, как царевны... 
И вдруг, как поворот судьбы, 
Под сопкою, комочком ваты, 
Забытым ветром на кусте, 
Стоит украинская хата 
В своей щемящей простоте. 
И женщина в косынке синей, 
Покрывшей мудрость головы, 
Нас в хату просто пригласила: 
– Откуда, хлопцы, родом вы? 
А после – приобщенье к тайне – 
Беседа, как степной ручей, 
А там вареники в сметане 
На фоне вкусных русских щей. 
Ломился стол от перегрузки, 
Ломился уж который час, 
Из слов украинских и русских 
Плела хозяйка свой рассказ... 
А перед тем, как дверь захлопнуть, 
Уже прощаясь, на крыльце 
Сказала нам: 
  – Спасибі, хлопці, 
Що побалакали оце. 


Игорь ГОРДИЕНКО 

* * * 
Твою я вспомнил старую причуду – 
Графин любви на фоне бардака, 
Целебнейшее средство от простуды, 
От схем и догм, от сглаза-дурака! 
Твой трюк еще не переименован, 
И имя ему – «страсть», почти «гроза». 
Как в море гибнущий, беспомощный дредноут, 
Я погибал тогда в твоих глазах! 
Еще немного – и забудем лето, 
Фонтаны, грозы и дожди надежд. 
Не дай забыть и боль мою утешь 
Причудливой банальностью сюжета. 
Фон мелодрамы – локтевой изгиб 
Для поцелуя... Это только снится. 
Что ж, у любви нет ни одной страницы, 
Чтоб кто-то в ее дебрях не погиб. 
Еще живут твои благословенья. 
Тебя забыть? Как будто на плечах 
Держу весь мир и, преклонив колени, 
Молчу, как непрощенные молчат. 
А ночь – как век. И ты не спишь, забывшись. 
И сын во сне старательно растет. 
И ветер нотой ниже, нотой выше 
Судьбу ему загадочно поет. 

ШЕСТНАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ 

Да, я вернулся в этот город, 
Где сень кленовая густа, 
И Днепр рвеньем службы тронут 
Преображенского моста, 
Где Хортица лежит медузой, 
Туманом, росами вспотев. 
И Днепр, процеженный сквозь шлюзы, 
Чист, как казачий перепев. 


Елена МАТВИЕНКО 

ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ ЗИМЫ
 
Последний день зимы. Какое облегченье! 
Еще блестит сугроб. Еще кружится снег. 
Но робкая капель, но тихое свеченье 
Серебряных небес напомнят о весне. 
 
Последний день зимы – недолгой, несуровой, 
С дарами января, с мгновеньями чудес. 
Но ждет застывший мир приветливого слова 
И теплого луча с сияющих небес. 
 
Последний день зимы... Мне было с ней не худо, 
Как в долгом тихом сне: ни радостей, ни бед. 
Но ждет моя душа обещанного чуда – 
Старинных мук любви – как милости небес. 

* * * 
Живу, как прежде, тобой единым. 
Душе все тяжко: не любишь ты. 
А свет не хочет сходиться клином, 
А сердцу мало одной мечты. 
 
Живу в неволе, брожу без цели. 
Тяжёлы ставни, прочны замки. 
А свет упрямо взрывает щели 
Моей темницы – моей тоски. 
 
Я слышу запах лугов нездешних, 
Я вижу искры чужих огней... 
И есть темница, и нет надежды. 
Но нет желанья томиться в ней. 
 
 
Игорь ЛИТВИНЕНКО 

* * * 
Есть опыт сближенья в мире 
и тихий позор строки... 
И были – планеты шире – 
густые твои зрачки! 
Обида – слепой звереныш... 
Не ласкова, в первый раз. 
Тогда – я хотел всего лишь 
губами коснуться глаз. 
Вот так умирало детство, 
чтоб стало – нельзя опять 
наивность – из сердца в сердце 
спокойно переливать. 
Вот-вот – и у нас сошлось бы. 
Но в синих метелях глаз 
моя пацанячья просьба 
дороже, чем твой отказ! 

* * * 
Ты была то ласковой, то резкой... 
И хотя прошло так много лет, 
за ажурной белой занавеской 
я всё тот же вижу силуэт. 
Я искал от тонких губ лекарство, 
твой портрет писал в карандаше... 
Карих глаз насмешливое царство 
репьяхом запуталось в душе. 
Ты уже, наверное, иная, 
у тебя семья, как говорят... 
Дай хоть раз заснуть, не вспоминая 
из ресниц дразнящих бесенят! 
Я узнал, что выросла березка 
от твоих дверей невдалеке. 
Красной лодкой плавала расческа 
по ручью волос в твоей руке – 
мы тогда так малого хотели! 
Оттого, пожалуй, до сих пор 
всё быстрей качаются качели 
под наивный, детский разговор... 

* * * 
Извините, люди, извините! 
Да и ты, родная, извини... 
В череде несбывшихся событий 
мы с тобой, пожалуй, не одни. 
Ах, тоска! Веселая затея – 
Словно нос расквасил на бегу... 
Я с тобой проститься не умею, 
а во всем сознаться – не смогу. 
По словам, по совести, по краю... 
До крови, до истины, до дна... 
На земле – любовь не выбирают, 
выбирает лучшего – она! 
Наплевать! Суглинок или тырса, 
хоть задуй, хоть выстави свечу... 
Я любимым – быть не научился, 
а вранью учиться – не хочу. 
Не с того ль – метафоры без спроса, 
Как поля, уходят за межу? 
Будто в детстве – к самому откосу, 
Холодея, санки подвожу... 
Вот и всё... И лишь комочек в горле. 
Хоть жалей себя, хоть не жалей, 
умирать, наверное, не больно, 
если жить значительно больней. 

Александр МАРКИН 

СТЕПЬ 

Пейзаж действительно унылый. 
Степной ковыль да шелест трав. 
Здесь скифов древние могилы 
Открыты настежь всем ветрам. 
Простор во власти суховея 
Ждёт долгожданного дождя. 
И одуванчик цепенеет, 
В пушинке зёрнышко храня. 


Любовь МИЛЕНЬКАЯ 

* * * 
Там, в отражении покоя, 
Моя душа всегда с тобою. 
Там тень моя с твоею бродит... 
Ты не поймешь, что происходит. 
И где со мною ты бываешь, 
Ты сам не знаешь. 
Там нет ни возраста, ни срока, 
Ни безнадежно одиноких, 
Нет ни забот, ни стен, ни дома – 
Там мы давно с тобой знакомы, 
Там состоим мы из пространства 
И постоянства... 
Там намечается рожденье  
Планет и их исчезновенье. 
Там эволюция Вселенной 
Проносится в одно мгновенье. 
Там постигается блаженство  
И совершенство... 
Я в тайну двери приоткрыла. 
Где и когда все это было? 
В других мирах и состояньях 
Я вижу нас на расстояньи, 
Как, взявшись за руки, беспечно 
Пронзаем вечность. 

* * * 
Не уходи, мне нравится игра, 
Подаренная щедрыми богами, 
Безропотно исполненная нами. 
Не покидай, прекрасное вчера! 
Не оставляй меня наедине 
С долиной дней реальности холодной, 
Где нужно быть сухой и старомодной 
И пробуждаться только лишь во сне. 
Под колесом волшебного вчера 
Не исчезай, придуманное завтра! 
Летайте, искры пыла и азарта 
Над углями погасшего костра. 

* * * 
Я объявляю бунт на корабле! 
Прицеливаясь в лоб мушкетным дулом, 
Я требую: 
  – Назад! К земле Ойле*! 
Ну сколько можно быть домашним мулом? 
Я больше веник в руки не возьму! 
И перебью немытую посуду. 
Напрасный труд. Ни сердцу, ни уму. 
С меня довольно! Не могу, не буду! 
Я больше ни за что не вытру стол. 
Пусть хоть сгниют на нем остатки снеди. 
И если я помою в доме пол, 
В лесу подохнут сразу все медведи! 
Я буду ночью Кубелку читать, 
Затем во сне шататься по Парижу, 
Как будто не жена я и не мать, 
А героиня непутевых книжек. 
При свете первых утренних лучей, 
Раскину свой этюдник неуклюжий. 
С палитры брызнет солнечный ручей 
На чистый холст большой красивой лужей. 
Пусть выстрелит изрядный арсенал 
Запасов красок спектром исцеленья. 
И пожалеет тот, кто опоздал 
На этот праздник Цветопредставленья. 
Расплавится мой добрый мастихин, 
Размешивая огненные смеси, 
И я начну замаливать грехи, 
Обуздывая силу южной спеси. 
Разбитые осколки соберу 
И полюбуюсь трепетною тенью 
От простыни, парящей на ветру, 
Как белый флаг и символ примиренья. 
  * земля любви (Федор Сологуб) 


Леонид ПОНОМАРЕНКО 

* * * 
Когда меня солнце, 
Проснувшись, лучами своими 
Чуть слышно коснется, 
Как чуткие пальцы любимой, – 
 
Воздену ресницы, 
Еще у видений во власти. 
Душа озарится 
Таким неожиданным счастьем. 
 
Увижу я снова: 
В лирическом беспорядке 
Рассыпаны сонно 
Волос золотистые прядки... 
 
Вставай, мое золотце! 
С тобою и будни, как праздник. 
Как пятна на солнце, 
Твои недостатки прекрасны. 
 
То светишь ты ровно, 
То вспышками ярко сверкаешь... 
Лишь ярче корона 
При этом твоя, дорогая! 
 
Хозяйствуй с уменьем, 
С крестьянской привычкою, с толком. 
А если затменье – 
Так это ж совсем ненадолго... 
 
Туманятся очи: 
Легонечко ты прикоснешься – 
И, сгусток эмоций, 
Засветится сердце, как солнце... 

Александр ШТИФМАН 
Друзьям-туристам, побывавшим со мной на Урале... 
Колокольни башни – скалы – 
Осыпями вниз стремятся, 
Чтоб в озерах искупаться, 
Притупив гребней оскалы – 
В тех озерах отражаться, 
С ветром северным сражаться, 
Под напором не сдаваться, 
И, неся дозор удалый, 
Сон-покой хранить Урала. 

Микола СЕМЕНЧЕНКО 

Я МЕЛIТОПОЛЬ ПРИГАДАВ... 

Я Мелітополь пригадав 
В страшному сорок третьому, 
Як ми повзли до переправ 
Полями й очеретами. 
 
Як ворог сипав градом смерть, 
Рвав ніч вогнем і крицею. 
Молочна повнилася вщерть 
Червоною водицею. 
 
Ще натиск, ще один удар, – 
Навала смерті зрушена! 
Палахкотів війни пожар, 
Земля стогнала змучена. 
 
Я Мелітополь пригадав 
І даль димами встелену, 
Руїни сіл, вогонь заграв, 
Шинель свою прострелену... 


Инга РУБЦОВА 

ОСЕННИЙ ПОДАРОК
 
Жди, я все-таки приеду 
В день осенний, непогожий. 
Жди, покрытый теплым пледом 
И тоской покрытый тоже. 
Я ворвусь к тебе в берлогу 
Из осеннего трамвая, 
Обниму тебя с порога, 
Непритворно озорная. 
Я – Страстн ое Воскресенье! 
Воскресай для пылкой страсти! 
Как чудесен дождь осенний – 
Кто прозвал его ненастьем? 
В лабиринте стен и арок 
Листья-бабочки зависли. 
Я – осенний твой подарок, 
Мокрый ком в налипших листьях. 


ДВЕ ЖЕНЩИНЫ 
Две женщины Ваши – две дальние пристани, 
Для Вас они обе близки, 
И манят в объятья с тоскою неистовой 
Четыре усталых руки. 
Одна, беззащитная гордая горлица, 
Обиду не в силах простить. 
Другая о Вас Богородице молится 
В надежде любовь сохранить. 
Две женщины в разные стороны мечутся, 
То к Вам, то от Вас уходя, 
И раны их душ почему-то не лечатся, 
И время их жжет не щадя. 
Две женщины – две одинокие пристани. 
Любовь им – то пламя, то лед. 
Одной имя – Гордость, другой имя – Истина. 
И каждая верит и ждет. 
 

 

Новини

Тільки у нас!

Лев СИЛЕНКО

МАГА ВІРА

magavira

Це – головна книга РУНВіри (Рідної Української Національної Віри). Можна почути в простонародді: «Це – наша церква, бо там правлять українською мовою». Але прислухайтесь, будь ласка, про що говорять попи-батюшки – про Саваофа, Єгову, Ісуса (Яшую), а відправляють померлих обов'язково «у лоно Авраамове». Чи українське все це? Ні! Воно створене на берегах Йордану давніми євреями.

РУНВіра – вчення про українців, їхню прадавню історію, це - віра українців. «Мага Віра» написана Учителем Левом Силенком.

 

Тільки у нас!
"Лист запорожців"
Справжній текст

... Так тобі наказали козаки й показали свої сраки. Листа кінчаємо, бо числа не знаємо, а ваших календарів у Січі не тримаємо.

 

Тільки  у нас!
"Сказання про стародавні минувшини руські"

Це - історія наших минулих поколінь Докиївської Русі. І якщо християнські літописи в якійсь мірі донесли до нас те, що творилося на цій багатостраждальній землі з часів Аскольда й Діра, то майже все, що було до них, покрите імлою забуття й безпам'ятства. І коли літописець питає "Звідки пішла земля руська?", то, на жаль, відповідає неправдиво. Бо не від Рюрика пішла Русь і навіть не від Кия, а від царя Сварога.

УВАГА!

Перекладаємо українською тексти, зокрема, художні твори, виконуємо літературне редагування.

Звертатися: pilipyurik@meta.ua

Літературне Запоріжжя